Иван Митин: «С амбициями ты страдаешь всю жизнь, но зато приходишь к результатам»

04 марта 2020

О зарождении «Циферблатов», становлении «Болотов.Дачи» и новом проекте «Шато Шапито».

Иван Митин стал известен после громкого открытия «Циферблатов» — мест, где посетители платили не за еду и напитки, а за время, проведенное в кафе. Бизнес стал очень популярным, «Циферблаты» разрослись в большую сеть с филиалами за рубежом. А у проекта появились десятки эпигонов — антикафе открылись по всей России: от Магадана до Грозного. Затем Иван открыл загородный отель «Болотов.Дача». Сейчас Митин запускает новый бизнес в Грузии — «Шато Шапито» . Журналист Елена Срапян поговорила с ним о новом видении работы с людьми, важности мечты в проектах и будущем такого бизнеса в России.

Кстати, с первого апреля к Ивану и «Шато Шапито» уже можно будет приехать! Подробности — на странице «Шато» в Facebook.

First a-frame cabin at Chateau Chapiteau

Just finished our first a-frame cabin! We are going to open our place for guests at April 1st - everybody could come with their tents, rent tents from us, or stay at the cabins like this — we hope to build 20 of them this spring! Thanks to everyone who participated in the construction of this thing! This is the basics that we will start to grow from with all different cabins and other things.

Опубликовано Chateau Chapiteau Вторник, 25 февраля 2020 г.

«Я понимаю, это звучит странно, что я поменял семь школ. Но мне было классно, и обычно это было мое желание»

— Ты очень много говоришь в различных интервью о своем пути начиная с «Дома на дереве» и совсем мало — что было до этого момента. Расскажи о своем детстве.

— Я родился в Москве в 1984 году. Родители занимались разным в разное время, но в целом это так называемая творческая интеллигенция. Мама — журналистка и писательница. Папа — художник и поэт, который тусовался на Арбате в советское время со своими картинами, с хиппи общался. А бабушки и дедушки с обеих сторон — научный мир, ученые.

— Меня зацепил момент, когда в одном интервью ты говоришь, что родственники у тебя уехали в Америку, бабушка с дедушкой живут в Германии и с развалом СССР твое «эстетическое детство как образ развалилось». Но тебе же было всего шесть лет. Ты правда это помнишь?

— Ощущения я точно хорошо помню, картинки — тоже. Пришла другая эстетика. Для меня все это было очень важно с самого начала: еще года в три-четыре я думал, что хорошо бы ничего не забыть. Мама тогда уже была в разводе, она захотела разъехаться с родителями, и это произошло как раз в 1991 году.

Мы из семейного гнезда — большой квартиры в сталинском доме, с паркетом, длинным коридором, тремя комнатами, с Яузой за окном — переехали в однушку на Рязанском проспекте. Бабушка с дедушкой въехали в двушку на «Калужской». И все, что было на «Электрозаводской» — разговоры на кухне, друзья, которым режим не позволял раскрыться, — рассеялось. Видимо, для меня было важно, чтобы какие-то вещи не менялись или менялись не так быстро.

Параллельно с этим изменилась страна. Реклама, пацаны, малиновые пиджаки, братва. А художники и неформалы, которые философствовали и предавались меланхолии, либо спились, либо пошли заниматься рекламой за большие деньги, либо уехали за границу.

— И потом ты — ребенок из семьи интеллигентов — пошел в простую школу на Рязанском проспекте, в спальном районе. Ты говорил, что сменил семь школ. Почему?

— Я понимаю, звучит странно, что я поменял семь школ. Но мне было классно, и обычно это было мое желание. Мне не нравилась ни одна школа, за исключением временного увлечения киношколой. Поэтому в какой-то момент все надоедало, все бесили, особенно учителя. Когда уже не оставалось учителя, с которым у меня не было конфликта, я понимал: пора идти в следующую школу.

— То есть ты уходил не из-за отношений с одноклассниками?

— Нет. Не то чтобы меня сильно любили, но проблем с социализацией не было. Был небольшой мандраж, но я примерно понял, как все работает. Первая схватка происходила обычно в первый или второй день — от нее зависела дальнейшая судьба. Меня никто ни разу не побил в школе так, чтобы я был поражен, повален и можно было надо мной смеяться.

«Как человек, желающий ближнему лучшего, я хочу, чтобы люди не читали женские журналы, не слушали плохую музыку, не ели некачественную еду»

— О твоих первых проектах «Дом на дереве» и «Стихи в кармане» написано много, на мой взгляд, странных вещей. И ты сам говорил странные вещи: «Хотелось им всем дать по голове томиком Чехова, чтобы они стали, наконец, читать его вместо женских журналов и каких-то детективов. Но я решил по-доброму конвертировать свою злость и сделал проект „Стихи в кармане“». И еще фраза, уже от третьего лица в том же тексте: «благодаря этому проекту Москва зачитала Пушкина, Бродского, Хармса, Пастернака, Блока». Мне показалось, что тут очень много пафоса. Бродского и Хармса и так читала вся юная интеллигенция, которая пошла в «Дом на дереве».

«Стихи в кармане» — первый публичный проект Ивана Митина. Он ламинировал листки со стихами Пушкина, Хармса, Ходасевича и разносил их по московским паркам. У Вани быстро появились помощники, а проект подхватили в других регионах России и даже за рубежом: ламинированные листки со стихами появились в Праге, Тель-Авиве и Нью-Йорке.

Из тусовки проекта вырос «Дом на дереве» — небольшая мансарда на Покровке, куда приходили обсудить планы, почитать новые стихи, послушать музыку. В арендованном Ваней помещении каждый мог заниматься тем, чем хотел: болтать с друзьями, работать, пить кофе — и все за добровольное пожертвование на аренду и расходники. Из этого и вырос впоследствии первый «Циферблат».

«Дом на дереве» был маленькой мансардой в самом центре Москвы с кучей книг, старинным фортепиано, проигрывателем пластинок, советским телевизором «Рубин» и приставкой «Денди», буккроссингом и прочим

— Но это не моя фраза. Журналисты же любят вставить какую-то поверхностную фигню, обобщение.

— Но про томик Чехова — твоя.

— Про томик Чехова — моя, но что же тут пафосного?

— Это снобизм. Что плохого в женском журнале?

— Мне не нравятся женские журналы. Они отупляют, такая жвачка бесконечная, которая не дает людям вырваться из культурного слоя, где они находятся.

Я же не говорю, что всех надо убивать, презирать, не общаться с ними. Но, как человек, желающий ближнему лучшего, я хочу, чтобы люди не читали женские журналы, не слушали плохую музыку, не ели некачественную еду. В моем случае снобизм выглядел бы так: «Ну, вот есть же люди, которые читают, что же в этом плохого? Пусть читают женские журналы». То есть как бы я читаю Бродского и Хармса, а они пусть читают все, что хотят? Если я открыт ко всем, желая им того же, чего и себе, то я желаю людям просвещаться, становиться умнее, не тратить свою жизнь впустую. На мой взгляд, женские журналы — это один из таких элементов бессмысленной траты дара под названием «жизнь».

— А у тебя самого в жизни нет каких-то простых вещей? Ты не смотришь сериалы, глупые видео, не слушаешь дурацкую музыку? Не ешь плохую еду?

— Я люблю смотреть видосы в фейсбуке, например, но это полезно для понимания культурного бэкграунда. У меня нет вредной привычки, которую бы я не осознавал как вредную привычку. Кстати, я был игроманом — очень много времени потратил на компьютерные игры. Я нахожусь в мире компьютеров с раннего детства — с 1993 года (с девяти лет. — Прим. ред.). В 13 лет я уже ночи проводил в гейм-клубах — бывало, что играл по трое суток. Один раз почти упал в обморок на улице. Пошел за колой, чтобы подкрепиться, потому что ничего не ел, и понял, что надо завязывать.

«Мне сейчас 35, и я еще ни хера не сделал, а скоро начнется деменция, старческий маразм»

— Тебе было 25, когда открылся «Дом на дереве», и ты тогда говорил, что слишком многое в жизни упустил. Почему?

— Я до сих пор так думаю. Мне сейчас 35, и я еще ни хера не сделал, а скоро начнется деменция, старческий маразм. Тогда я так думал, наверное, в силу рано возникших амбиций стать популярным. В детстве мне пришла мысль, что я буду актером. В девять лет ходил в кружок каскадеров, хотел попасть в кино через каскадерство. Ездил один через всю Москву. Потом в киношколу пошел, потом в театральный. В театральном уже понял, что из меня не очень хороший актер. Пытался стать режиссером, но сработал старый паттерн — я со всеми поругался и ушел.

Хотел работать веб-дизайнером, делать сайты. В 16 лет я работал у Лебедева в студии — тоже быстро уволили, потому что я не очень хорошо это все делал. Дальше я занялся музыкой и решил, что буду великим музыкантом. Пытался на английском что-то писать, это совсем плохо получалось. Выступал по клубам в Москве, но быстро понял, что я не такой уж и великий.

Ушел работать в организацию, которая занималась подростковыми тюрьмами. Написал в процессе книжку «Гопник» — решил, что я великий писатель. Но потом понял, что и книга мне не очень нравится.

Я рисовал картины, снимал ролики для ютьюба и так далее. Бесконечное количество начинаний. Мне хочется достигать максимума, но обычно быстро приходит потолок — ведь, чтобы добиться результата, нужно много лет совершенствоваться. А у меня с детства установка, что гением надо родиться.

К 25 годам я износился как художник: не осталось классических жанров и способов, в которых я бы мог обнаружить свой гений. И я отказался от амбиций. Так возникло блогерство, из него выросли «Стихи в кармане» — потом они стали «Домом на дереве», а затем разрослись в «Циферблат».

— Как ты думаешь, ощущение собственной даровитости и амбиции — они мешают или все же помогают что-то делать?

— И то и другое. С амбициями ты страдаешь всю жизнь, но зато приходишь к большим результатам. Рвение, невозможность остановиться, мучения, нервы и так далее — это основные инструменты, чтобы совершить что-то значимое.

— А что делаешь со страхами? Когда ты начинаешь что-то большое, придумываешь, от этого зависят люди, деньги — а тебе кажется, что ничего не получится?

— Продолжаю бояться. А потом как-то все рассеивается. Сильнее всего я трясся, когда заключал договор аренды «Дома на дереве», который стоил 60 тысяч рублей в месяц — шесть моих зарплат. Я думаю, что страх — это хорошо, он вскрывает проблемы: в тебе, в проекте, в отношениях с коллегами. Поэтому я прислушиваюсь к страхам, даю себе время побояться, чтобы потом разобраться, что надо поменять.

Еще с опытом появляется понимание, что степень случайности происходящего гигантская. Раньше я себе представлял, как должно быть, и чуть что идет не так — у меня сразу дикий стресс. А сейчас я очень быстро адаптируюсь к изменениям.

«Каждый конкретный „Циферблат“ в состоянии зарабатывать. По крайней мере, на уровне, чтобы ничего на жизнедеятельность не тратить»

— «Циферблаты» очень хорошо стартовали, но что сейчас происходит с этим бизнесом?

— Я немного отошел от дел. Официальная версия такая: формат прикольный, много всем всего дал, он в состоянии быть актуальным, но его очень сложно масштабировать в большую сеть, не теряя качества. И если все хорошо, сверхзадача выполняется, то этот бизнес приносит небольшой доход, сопоставимый с зарплатами.

Час Земли в «Циферблате» на Покровке, 2016 год

Когда стартовал «Дом на дереве», я год сидел каждый день с 11 утра до трех ночи, уходя только поспать. За этот год я очень сильно устал, а потом начался «Циферблат», где я делал то же самое, еще и в разных локациях. Я выдержал в таком темпе пять лет. И ведь я делал то, что не потрогать руками: общался с людьми, поддерживал атмосферу. Это неочевидная вещь, о которой нельзя сказать: «Вот, я это сделал». Но атмосфера в «Циферблатах» была очень важна. И вот ты исправляешь что-то в одном месте. Потом исчезаешь, чтобы помочь другим, — и у первых сразу же все разваливается. Потому что научить за месяц этому нельзя: должны в одном человеке, управляющем, сойтись эмпатия, жизненный опыт и умение передавать это ощущение команде. Это большая редкость.

Нет простой инструкции, как в «Старбаксе» или любой сетевой франшизе. Потому что нет предмета, который мы продаем. В «Старбаксе» каждая точка продает кофе, кружки, сувениры — у нас этого нет. У меня была большая мотивация, но она подтачивалась с разных сторон. И в один момент подточилась — я понял, что мировую сеть я вряд ли в состоянии построить. А держать один «Циферблат» мне неинтересно. Я переключился на формат «Болотов.Дачи» — это то же, что мы делаем в «Циферблате», но более осязаемое.

— А сеть «Циферблатов» сейчас принадлежит тебе?

— Пополам с партнером.

— То есть ты отошел от управления, но все еще являешься совладельцем сети?

— Ну, наверное.

— Наверное?

— Мне сеть ничего не приносит. Ну, есть она — как вот у нас есть эта тумбочка. (Ивану с партнером принадлежат права на бренд, а отчисления с франшизных «Циферблатов» уходят на поддержку команды, которая занимается сетью. — Прим. ред.)

— А кому приносит?

— Конкретно владельцам каждого отдельного «Циферблата» она приносит море удовольствия! Деньги тоже кому-то приносит. Если бы не приносили деньги, они бы все закрылись. Каждый конкретный «Циферблат» в состоянии зарабатывать. По крайней мере, на уровне, чтобы ничего на жизнедеятельность не тратить. У многих есть более прибыльные сторонние проекты, выросшие на этой почве. Для них «Циферблат» важно сохранить как часть своей культуры. Кто-то открывает бары, кафе, рестораны и отчасти пользуется аудиторией, которая у него возникла благодаря «Циферблату».

«Циферблат» в Лондоне

— Сколько сейчас работает «Циферблатов»?

— Девять, по-моему. В Москве два, в Питере один. За рубежом есть в Лондоне, Киеве, Монголии, Манчестере, Ливерпуле, Ковентри. Они все франшизные — я свои «Циферблаты» продал, раздал или просто закрыл. У меня было штук пять своих — и это было тоже ошибкой, потому что держать «Циферблаты» на расстоянии невозможно: они портятся и в какой-то момент приносят огромный убыток.

«Я был окей с тем, чтобы люди использовали мою идею. Но они оказались не готовы это делать „экологично“»

— У тебя есть телеграм-канал Priceless Ideas, куда ты выкладываешь свои идеи — с мыслью, что сами по себе они ничего не стоят. Расскажи.

— Ты все сказала. Идеи без реализации ничего не стоят, и мне стало скучновато туда писать. Я иногда перечитываю идеи, и они уже не кажутся такими гениальными.

У меня все время возникают какие-то идеи, как и что сделать. Но я понял, что даже с этим «Шато Шапито» идея к концу настолько изменится, что от первичного замысла, может, ничего не останется. Какие-то большие концепции писать в этот канал у меня нет времени. А какие-то прикольчики типа барабан на руль машины — «пока езжу, постучу» — самое то. Я понимаю, что частному инвестору я все так харизматично расскажу-покажу, что он зажжется. А через тексты это не так легко передать. Может быть, это и не нужно никому, кроме меня.

Какие-то большие идеи у меня действительно были, потом их кто-то реализовал. Я пытался сделать Google Street View до того, как он появился. Купил стедикам и снимал в Венеции. Хотел сделать так, чтобы в компьютере ты мог пройти по улицам, но не доделал.

Кстати, я сейчас делаю инструмент принятия коллективных решений демократическим путем. Я довольно много личных денег инвестировал в эту разработку. Там есть три вида голосования: «за», «нет» и «категорически против». Куча диванных экспертов всем советует, как правильно руководить страной, — так давайте демократическим путем откроем бар и посмотрим, что из этого выйдет. Все голосованием: где этот бар находится, какое зеркало висит, какая музыка играет. Или в «Шато Шапито» дать людям кусок земли 100 на 100 метров, а дальше они решат, что здесь будет. Сейчас мы эту систему доделываем.

Первый деревянный шалаш в «Шато Шапито. Скоро будет еще 19 таких домиков

Я все время увлекаюсь какой-то такой фигней. Как правило, особо ничего интересного не выходит, но все свои свободные деньги трачу на это.

— Ты жаловался: «Антикафе — это наши копипастеры, которые слизали идею, когда появился „Циферблат“. Крали беззастенчиво, без упоминания первоисточника. Нас от них отличает истинность, исконность». Но мне кажется, что идея платы за минуты — из тех идей, что витают в воздухе.

— Но их не было до этого. Вот идея Street View тоже у меня была.

— Но Google же ее не стащил.

— Не стащил — он ее сделал. Может быть, я не один ходил по Венеции и снимал это все. Но первыми это сделали в Google. Кто реализовал идею, тот и является ее создателем.

Я же хотел даже помогать этим антикафешникам, открытые лекции проводил, рассказывал, как все работает. Они приходили, сидели с умным видом и уходили. Полный зал, по 70 человек приходило на мои лекции. Есть такой анекдот про пансионат Дома писателей, где они обсуждают за обедом, что Толстой писал с 11 до трех: «О, надо тоже попробовать!» Речь не о том, что Толстой думал, что с ним произошло, почему он такое писал — а вот секрет: надо в 11 садиться и в три вставать, и тогда все будет хорошо. И вот ко мне на лекции приходили, чтобы выудить инструкции. Моя мотивация это делать была им вообще по фигу. Какой-то псих что-то придумал — ладно, сейчас мы у него узнаем, какие тапочки он раздает на входе.

Это было первое, что меня задело. А второе — когда стали открывать антикафе, они были очень плохими. Но потом люди стали открыто врать, что это они придумали, стоя у метро, смотря на постные лица, — хотя этот человек только что у меня на лекции сидел. И меня это сильно обескуражило. Я был окей с тем, чтобы люди использовали мою идею. Но они оказались не готовы это делать «экологично».

«Любые отношения создают почву для конфликта — надо уметь с ними работать. Мне кажется, что разделять рабочие отношения и человеческие неверно в принципе»

— Твои проекты отличает какое-то особое мифотворчество, легенда, которую ты вокруг них строишь. Как это происходит?

— Для меня мотивация что-то делать — создать то, что самому бы понравилось. Когда возникает идея, которую мне хочется воплотить, я должен ее передать через текст, визуальные образы, мое отношение и через то, как это в итоге реализуется. Я подбираю слова, и они привлекают людей — видимо, тоже затрагивают потаенные уголки их души. Это чувственные вещи.

Люди идут ко мне работать, потому что они хотят получить ощущение, которое проект передает. Как я хочу делиться чем-то, так и они готовы присоединиться к этому, добавив своей мотивации. Они проживают жизнь, работая на этих проектах, — во всяком случае, мне хочется так думать. Я тоже стараюсь максимально это чувство поддерживать, чтобы все работали не как наемные сотрудники с графиками, зарплатами, а больше как я — проживали жизнь, и из этого исходит, как мы общаемся, взаимодействуем.

— А не создает ли это путаницы в границах между личным общением и рабочим? Это же очень благодатная почва для конфликтов. И мне кажется, у тебя самого эти две сферы очень сильно смешаны.

— Создает, да. А что не создает конфликт? Любые отношения создают почву для конфликта — надо уметь с ними работать. Мне кажется, что разделять рабочие отношения и человеческие неверно в принципе. Мы все — человеки, и отношения наши по умолчанию человеческие. У нас нет никакой корпоративной этики: как надо вести себя, на какой градус наклоняться при встрече с начальником, как в Японии. Я не создаю ситуацию, в которой кто-то со мной по-особенному разговаривает, потому что я начальник. Если человек начинает себя вести отлично от того, какой он есть на самом деле — в худшую или лучшую сторону, — то я с ним разговариваю, пытаюсь понять, что с ним происходит, почему он так делает.

— Расскажи про бирюзовую систему управления.

— Есть такая книжка «Открывай организации будущего» Фредерика Лалу. Автор описал принципы работы, когда каждый человек является сам собой. У меня был период, когда я буквально следовал всему, что там написано, и был очень воодушевлен. Но сейчас я вообще никак не регламентирую отношения ни с кем. В бирюзовой системе организации есть иерархия каст. А я понял, что больше не хочу разделять людей на касты. Это сложно: как, например, при этом держать большой отель, где есть горничные, официанты и прочие сотрудники? Сейчас я думаю над тем, чтобы все скучные процессы типа уборки передать волонтерам — людям, которые, как правило, образованны, ищут себя, приехали со всего мира.

— И с которыми можно выстраивать горизонтальные отношения.

— Да. Когда ты принимаешь человека из, грубо говоря, деревни, непонятно, как его интегрировать в это все. Потому что он сам не очень хочет интегрироваться — ему проще в иерархии.

«Мне надоело заниматься борьбой. Я хочу просто кайфовать, в жизни и так достаточно препятствий, которые надо преодолевать»

— Твой новый проект «Шато Шапито» находится в Грузии, в Кахетии. И ты говорил, что в России ничего нового начинать не хочется. При этом тебе всегда важна сверхзадача. Ты утратил вдохновение, которое тратил на изменение общества в России?

— Я за мир без границ: я вижу, насколько все общества, страны, народы взаимосвязаны. Но мне всегда было интересно что-то делать на весь мир: «Циферблат» начался в Москве, но довольно быстро распространился и уже в 2014 году после открытия в Лондоне прогремел в международных новостях.

В России проще делать проекты, потому что тут меня знают и я более-менее понимаю менталитет большинства. С «Болотов.Дачей» я нащупал момент, когда масштаб проекта стал таким, что ты неизбежно вынужден взаимодействовать с чиновниками. Наши проблемы с проектом разрешились, но это было очень утомительно.

— А как они разрешились?

— Мы объяснили тульскому правительству, что нам надо, чтобы развиваться дальше, они с нами взаимодействовали. В итоге у земли изменился статус, и теперь мы свободно можем там строить.

— То есть вы возвращаетесь к концепции деревни, которая была два года назад?

— Да, продолжаем строить деревню: ферму, мастерские и все, что было задумано вначале. Но переживать такое снова я не хочу. Я понимаю, что во многом деятельность в России — это борьба. А мне надоело заниматься борьбой, хочу просто кайфовать. В жизни и так достаточно препятствий, которые надо преодолевать. Не хочется, чтобы они искусственно создавались.

— Расскажи про «Шато Шапито»», как родился этот проект?

— Мы построили «Болотов.Дачу», и я почувствовал, что у меня хорошо получается создавать место, куда люди надолго приезжают и погружаются в определенную атмосферу. Одним проектом ограничиваться не хотелось. Поэтому я стал думать, где сделать следующий. Но в России аудитория, на которую я умею работать, не такая большая. Система ее не производит с той скоростью, с какой растут мои проекты. Она людей только убирает оттуда. Может быть, я сделаю под Питером дачу, но дальше — все, потому что я буду одних и тех же возить по кругу.

Поэтому мне захотелось выйти на новую публику, зарубежную, свеженькую, но при этом сохранить ту аудиторию, которая меня знает. Конечно, прикольно представить, что вот я сейчас выйду, никому такой не известный Ваня из России, и с нуля все создам — но уже годы не те, энергии тоже не так много.

«Болотов.Дача» и заокские просторы

Все, что я сделал, — оно одно другое поддерживает, как гумус. Создавать систему гумуса заново очень трудоемко. Если я поеду в США или на мою новую родину — Израиль, то мне надо сначала открыть маленькое место, со всеми там встречаться. Потом открыть место побольше, потом отель. Это все будет занимать годы, потому что там тоже есть бюрократия. И я просто к своим 50 годам выйду на тот уровень, на котором я сейчас нахожусь. Мне что-то неохота этим заниматься. В 50 лет — не знаю, что там будет.

Мы много писали и продолжаем писать про «Болотов. Дачу». Если вы там еще не были, обязательно найдите время и сгоняйте на выходные — стоит того.

— Да, никто не знает. Расскажи о концепции «Шато Шапито», пожалуйста.

— Концепция родилась из обстоятельств. Если не в России, то где? Все страны, которые мы смотрели, — дорого, непонятно. В Англии мне хватило опыта с бюрократией, в Израиле дорого. Вспомнил, что мне всегда нравилась Грузия — к тому же тут сейчас туристический бум, дешево и нет коррупции.

Сначала думал, что мы построим в горах уютное место типа «Болотов.Дачи», но в грузинском стиле. Раньше я всегда искал сильную руку рядом с собой — человека, кто закроет те компетенции, которых у меня нет. А строительство не моя сильная сторона. Но сейчас я понял, что хочу попробовать сделать проект без сильной руки, где все зависит только от меня. Поэтому я подумал, что это должно быть что-то максимально легкое, передвижное. Нужен был художественный образ, который это все оправдает. Сначала я придумал колонизаторский Wagon Wheels — но никакой связи названия с Грузией. Так появилось «Шато Шапито».

Грузия же более-менее знакомое место советскому человеку. Какая-то самоирония через фильмы Данелии, через театр Резо Габриадзе. Цирк, с одной стороны, и странная меланхоличность — с другой. Очень много классных образов есть у Грузии, которые вписываются в концепцию «Шато Шапито» как места, где показывают фокусы. Фокусы — это не когда человек изо рта вынимает колоду карт. Странный дом на территории «Шато Шапито» — тоже фокус. Мне давно хотелось себя попробовать в качестве современного художника. И я потихоньку буду внедрять тут какой-то акционизм и строить арт-объекты.

«Мне кажется правильным подход, когда ты инвестируешь в какое-то предложение, и дальше это твой риск — ты не должен сильно влиять на происходящее»

— У вас в «Шато» необычная модель привлечения инвестиций — краудинвестмент, расскажи о ней.

— Иногда ко мне приходят и говорят: «У меня много денег, давай сделаем что-нибудь». Мне кажется правильным подход, когда ты инвестируешь в какое-то предложение, и дальше это твой риск — ты не должен сильно влиять на происходящее. Человек может купить акции компании Apple, но не может ей диктовать, что делать. Но в жизни если кто-то вложил большие деньги, то он часто ведет себя как хозяин.

Мне всегда была интересна идея, когда проект поддерживает большое количество людей. Все, что я делал, таким и было: «Стихи в кармане» и «Дом на дереве» были на донейшен. «Циферблат» — продолжение этого. Я просто сказал тогда: «Чуваки, у нас такие расходы — если каждый будет пополнять общую копилку на рубль в минуту, мы сможем их оплатить». Плата за время появилась только по этой причине.

В «Шато Шапито» та же ситуация. Есть такая идея, давайте вместе сделаем. Все могут по чуть-чуть или не по чуть-чуть внести денег — я создам это место, а вы сможете получать прибыль.

— А какой порог вхождения?

— Сейчас это 400 долларов. Общий бюджет — 3 миллиона долларов.

— И сколько вы уже привлекли?

— Не очень много — 130 тысяч. Но мы только начали и еще ничего не делали. У меня есть внутреннее ощущение, что надо докрутить концепцию по привлечению денег и переформулировать предложение. На любой информационный шум возникает большое количество желающих, постоянно кто-то пишет, постоянно кто-то в процессе оформления покупки акций. Но я хотел бы начать принимать эти деньги, будучи сильно уверенным…

— В реализации?

— Нет, в реализации я уверен. Хочется перед тем, как начать шуметь, быть уверенным, что я правильно шумлю. Что незнакомый человек это прочтет и ему настолько зайдет, что он готов будет переводить деньги.

Есть одно внутреннее ограничение, которое меня заставляло молчать. Наш инвестор — это человек с личными сбережениями от тысячи до 10 тысяч долларов, которые он в первый раз собирается инвестировать. Когда тысяча долларов капает в бюджет на 4 миллиона, люди не понимают, на что их тысячу долларов потратят. А человеку хочется потрогать то, к чему он причастен.

В «Шато Шапито»

Сейчас мы решили максимально дефрагментировать все происходящее: «Ура, чуваки, мы собрали вот столько-то, а теперь нам нужно построить большую очистную фигню, она стоит 5 тысяч долларов — вот как она выглядит, срочно нужны на нее деньги, инвестируйте». Человек даст 5 тысяч — деньги целиком пойдут на эту штуку. Даст тысячу — это 20 % от конкретной вещи. Я думаю, что именно в таком формате мы скоро начнем рекламировать опцию по инвестированию.

«У меня не бывает культурного шока от переезда в другую страну»

— Расскажи об эмиграции. Ты жил в Израиле, Лондоне, сейчас — в Грузии. Какие у тебя ощущения?

— У меня не бывает культурного шока от переезда в другую страну. В детстве мои бабушка с дедушкой уехали в Германию. Я к ним ездил каждый год на месяц-два и посещал пару стран вокруг. Я вообще никого не знал, кто бы так много путешествовал.

Я не просто приезжал с экскурсией пожить в отель, а приезжал к бабушке с дедушкой, которые живут в другой стране, приучаются к другому быту и как-то в нем адаптируются. И я учился понимать, как, где и что происходит. Это формирует сознание, которое может адаптироваться к разным изменениям. Практически год я жил в Англии, потом несколько месяцев в США. Переехать в Израиль не было для меня большим событием — я был там до этого. Стресса, связанного с новой культурой, у меня не было.

Больший стресс я бы испытал, если переехал из Москвы в Нижневартовск. Неудобство было: я привык ходить в «Циферблат», где для меня все бесплатно и меня все знали. А в новой стране надо ходить в другие кафе и платить деньги. Заново приобретать круг общения. Но мне это довольно легко сделать — инструменты сейчас есть для любого человека. К тому же есть куча знакомых по всему миру, быстро находишь людей, с которыми прикольно общаться и дружить. Я бы даже и остался в Израиле, мне там вполне понравилось. Просто уже запланировал «Шато Шапито», и пришлось переехать в Грузию.

— Ты сейчас много путешествуешь? Как ты это делаешь, что тебе интересно в других странах?

— Вообще, у меня есть цель. Есть список стран мира. А есть задротский список, где 1 260 территорий — по областям, федерациям, штатам разделено, иногда по каким-то смыслам. И я хочу их все посетить. Я был пока в 43 странах и на 157 территориях.

— То есть ты из коллекционеров?

— Не то чтобы. В детстве собрать все вкладыши из жвачек «Турбо» было примерно так же сложно. Потому что мама давала 500 рублей в неделю, а «Турбо» стоило 800. И собрать 20 вкладышей — невозможно как долго и дорого. От этого списка появляется такое же ощущение — и поэтому есть азарт.

Скорее всего Иван имеет в виду список проекта Nomad Mania. Мы писали про него в крайне занятном материале Вы точно мечтаете в них попасть: разбираемся в клубах путешественников и подсчете посещенных стран

Я не то чтобы путешествую с целью путешествий, просто много дел по всему миру. Бабушку, дедушку в Германии навещаю, Грузия есть, Азербайджан в 20 минутах езды отсюда. Недавно ездил в Париж к Славе Полунину — смотреть, как устроено его поместье «Желтая мельница». Три дня назад вернулся из Москвы. Для меня это теперь тоже путешествие — в Россию. Я бы с большим удовольствием подольше посидел в «Шато Шапито». Но каждые две недели оказываюсь в другой стране. И если есть возможность захватить кусок, где я до этого не был, то стараюсь это сделать. Если я еду просто с туристической целью, максимально плотно забиваю время, объезжаю всю страну, по 700–800 километров в день.

— Слушай, такой ритм: несколько бизнесов, маленький ребенок. Ты не устаешь?

— Устаю. Но сейчас сын подрос немножко, стал более автономным. Его увлекают самостоятельные игры. Кстати, он побывал в огромном количестве стран за свои полтора года: Россия, Израиль, Грузия, Германия, Нидерланды, Франция, Беларусь, Турция, Армения. Три раза в Германии, три раза в России. Оливер уже большую часть жизни прожил не в России.

— Но как найти время на это все? Ты спишь по три часа?

— Ну нет. Для меня сон — самое важное. Не выспаться — это все равно что на меня упал кирпич и я потерял сознание. Я становлюсь абсолютно бессмысленным. Сегодня вот проснулся — все завтракают прям рядом со мной. Потому что спал в «Шато Шапито». Так и живу.


Ищите лучшие тексты PRTBRT по ссылке. Нас можно читать везде, но особенно удобно — в Facebook, «ВКонтакте», и Telegram канале. Плюс, у нас есть Instagram, там красиво!

Текст: Елена Срапян
Фото: Фотографии из личного архива, Михаил Пунга/clokface/VK.com, domnadereve.ru/Facebook.com, ziferblat/Facebook.com, Владислав Гафаров/bolotov.dacha/Facebook.com, chateauchapiteau/Facebook.com

Вам понравится:

28 января 2019
История «тропы хиппи» — легендарного маршрута из западного мира в Азию

27 февраля 2020
Северный морской путь: как я проплыла из Чукотки в Мурманск на грузовом теплоходе

07 июня 2017
Газель смерти: путешествие через пространство, панк-музыку и границы сознания

22 ноября 2017
Как устроена «Болотов Дача» — одно из лучших мест для побега из Москвы на выходные

29 октября 2018
Как избежать поездки с токсичными попутчиками и что делать, если все-таки поехали?

04 июля 2018
Грузия, в которой не были ваши друзья: без Мцхеты, Тбилиси, Сигнахи и Казбеги